Мученик Иустин Философ (ок. 100—165 гг.)

Мученик Иустин Философ (ок. 100—165 гг.)

Память 1/14.06

«Способен ли ум человеческий самостоятельно высечь из себя Откровение? Нет. Когда я читаю в многочисленных описаниях жизни святого о том, что познание языческих философов Платона и Пифагора не открыло Иустину пути к познанию истинного Бога, во мне возникает, по меньшей мере, недоумение. А кто же тогда, если не Сократ и Платон, Пифагор и Аристотель, мог открыть языческому философу Иустину Путь ко Христу? Как и через что может пробиться к истинному Богу философский ум, если не через саму философию. На мой взгляд, встреча Иустина со старцем-христианином, тем, кто показал ищущему Бога человеку сущность христианского учения, была не началом, а, скорее, неким логическим завершением большого и значимого отрезка в жизни страждущего и ищущего Истину философа. Наставления старца к молитве и изучению Святого Писания стали для Иустина той поворотной точкой, в которой его сознание получило недостающее качество Света и, наконец, возгорелось Огнём Истины, желанной и искомой!

Метафизику святого Иустина не спутать ни с какой другой. Есть в ней что-то от детства, невинное и чистое, и вместе с тем что-то от высочайшей мудрости, находящейся на грани человеческого понимания. Это помогает мне утвердиться в вере и жить по этой вере в каждом обычном дне.»

(В. Е. Барановский, магистр теологии. Журнал «Начало» №17, 2008 г.)

Молодой странствующий философ

Так кто же этот молодой странствующий философ?

Известно, что он родился в Самарии, в древнем городе Сихем, который после разорения римлянами стал называться Флавия Неаполис, в честь императора Флавия Веспасиана – того, кто сначала прошелся по городу войной, а затем велел восстановить его по римскому образцу. Дед Иустина носил греческое имя Вакх, или Вакхий, отец – распространенное латинское имя Приск. Предположительно, они принадлежали к римским колонистам, прибывшим поднимать Сирию из руин после первой Иудейской войны 66–71 годов.

Иустин Философ

Но сам Иустин явно родился не строителем, а философом – любителем мудрости. Он с юности искал истину в разных философских школах – сначала у стоиков, затем среди последователей Пифагора и Аристотеля и, наконец, в возвышенном учении Платона. Но душа его жаждала чего-то иного…

Церковный просветитель и историк А.Н. Муравьев1(«Первые четыре века христианства») сумел в одном абзаце объяснить, что же не устраивало христиан в многовековой античной мудрости:

«Стоики предлагали страждущему человеку только холодный ум и неумолимую силу рока. Платоники в утонченных своих исследованиях искали только идеи истинного и прекрасного, но находили только мечту и не достигали цели. Эпикурейцы тонули в наслаждениях чувственных, всё покоряя животному началу. Скептики во всем сомневались. Эклектики, ничему не доверяя, составили себе из чужих обломков странную систему».

Веру Иустина определила встреча с человеком, который не был ученым мужем.

Однажды юноша гулял в уединенном месте за городом, на берегу, где ему никто не мешал предаваться размышлениям, и встретил там незнакомца. Его ближние ушли в море, а он ожидал их возвращения. Незнакомец поинтересовался у юноши, что он тут делает один?

– Я люблю такие прогулки, где ничто не развлекает моего ума и я могу беседовать с самим собою, не опасаясь перерыва, – ответил ему Иустин. – Эти места весьма удобны для умственных занятий.

– Так ты любитель умствований, а не дел и истины, – заметил незнакомец, – и не стараешься быть более деятельным мудрецом, а не софистом.

Они разговорились о мудрости, границах человеческого познания и других интересных вещах. Собеседник оказался христианином и посоветовал юноше искать ответы на все вопросы в Священном Писании, и прежде всего – молиться Богу.

С той поры Иустин не встречал этого человека, он даже не узнал его имени. Но незнакомец словно открыл перед ним новые двери – иной способ познания истины: не путем логических умозаключений, а вслушиваясь в голос Самого Бога, различимый в древних пророчествах. С тех пор Иустин не расставался со Священным Писанием, а через несколько лет принял и крещение.

По словам апостола Павла, христианин должен служить людям в том звании, в котором призван, – и Иустин стал делать это в плаще философа.

«Всякий, кто может возвещать истину и не возвещает ее, будет осужден Богом», – убежденно напишет он об этом в «Разговоре с Трифоном Иудеем».

Итак, Иустин становится странствующим философом-христианином. Он много путешествовал по городам Малой Азии, посещал знаменитые школы в Александрии, использовал любую возможность говорить о Христе и убеждать неверующих.

Добравшись до Рима, Иустин открыл там христианскую школу, наподобие распространенных в то время частных философских школ. У него появились преданные (как мы увидим – до смерти!) ученики. Как никто другой, он старался найти точки соприкосновения христианского учения с греческой философией и совершенно по-новому, через пророчества Священного Писания, осмыслить всю мировую историю.

Но в историю христианства Иустин Философ вошел, прежде всего, как апологет, силой слова защищавший христианскую веру.

Во II веке христианство особенно нуждалось в защите умных, образованных людей от всех, кто считал веру во Христа «религией рабов и черни».

Писатель-апологет II века Марк Минуций Феликс в своем сочинении «Октавий» вложил в уста язычника Цецилия весьма распространенное мнение, что христиане – это люди из «жалкой, запрещенной, презренной секты, которые набирают в свое нечестивое общество последователей из самой грязи народной, из легковерных женщин, заблуждающихся по легкомыслию своего пола…»

Простой народ, краем уха услышав что-то о христианских вечерях любви, вкушении плоти и крови, заклании Агнца, – давал волю воображению и придумывал невообразимые небылицы. Чтобы понять всю дикость возводимых на христиан обвинений, прочитаем мнение язычника Цецилия, который выразил весьма расхожие представления современных ему римлян:

«Эти люди узнают друг друга по особенным тайным знакам и питают друг к другу любовь, не будучи даже между собой знакомы; везде между ними образуется какая-то как бы любовная связь, они называют друг друга без разбора братьями и сестрами для того, чтобы обыкновенное любодеяние через посредство священного имени сделать кровосмешением… Слышно, что они, не знаю по какому нелепому убеждению, почитают голову осла. Говорят также, что они почитают человека, наказанного за злодеяние страшным наказанием, и бесславное древо креста; значит, они имеют алтари, приличные злодеям и разбойникам, и почитают то, чего сами заслуживают. То, что говорят об обряде принятия новых членов в их общество, известно всем и не менее ужасно. Говорят, что посвященному в их общество предлагается младенец, который, чтобы обмануть неосторожных, покрыт мукою: и тот, обманутый видом муки, по приглашению сделать как будто невинные удары, наносит глубокие раны, которые умерщвляют младенца, и тогда – о нечестие! – присутствующие с жадностью пьют его кровь и разделяют между собой его члены».

Все древние ужасы и дикие суеверия тесно сплелись в один узел: и младенцы в муке, и ослиная голова, и разбойники, и кровь…

Неудивительно, что здравомыслящие люди брались за перо, чтобы как минимум в этом разобраться, – и многие из них сами становились апологетами.

Что же касается Иустина Философа, то еще в годы учебы у платоника он «слышал, как поносят христиан, но видя, как они бесстрашно встречают смерть и все, что почитается страшным, почел невозможным, чтоб они были преданы пороку и распутству». Теперь же он был в этом убежден и обладал всеми знаниями, чтобы образумить других, включая даже членов императорской семьи.

Примерно в 153 году Иустин подал императору Антонину Пию свою апологию в защиту неповинно осужденных на казнь христиан – Птолемея, Лукия и еще одного христианина, имя которого осталось неизвестно. Апология была адресована императору, его сыну Марку Аврелию, Священному Сенату и римскому народу как ходатайство за христиан – «людей из всех народов несправедливо ненавидимых и гонимых».

«Вы называетесь благочестивыми и философами и слывете везде блюстителями наук: теперь окажется, таковы ли вы на самом деле. Мы обратились к вам не с тем, чтобы льстить вам этою запискою или говорить в удовольствие ваше, но требовать, чтобы вы судили нас по строгому и тщательному исследованию…» – с такого, лишенного всякого заискивания перед цезарями требования начинается его сочинение.

В апологии Иустин говорит о ложности возводимых на христиан обвинений по трем основным пунктам: почему их нельзя упрекать в безбожии, если они отказываются почитать римских богов, подозревать в политическом заговоре против императора и обвинять в безнравственности.

О том, какой была реакция правителей Рима на апологию Иустина, нам неизвестно. Впрочем, судя по тому, что христиане по-прежнему оставались вне закона, изменений в лучшую сторону не произошло.

За то время, что Иустин провел в Риме, у него появилось немало врагов и завистников.

Одним из самых непримиримых противников Иустина был философ-киник Кресцент. У них даже состоялся публичный диспут на тему атеизма, то есть безбожия, который закончился поражением киника. Иустин при всех «доказал, что Кресцент вовсе ничего не знает», и предложил продолжить спор в присутствии императора. Кресцент отказался, но, похоже, затаил на победителя обиду. Вскоре Иустин Философ написал вторую апологию – теперь это было обращение к римскому Сенату.

Поводом послужил конкретный случай в Риме. Некая римлянка, уверовав во Христа, не захотела вести прежний разгульный образ жизни, что не понравилось ее мужу-язычнику. Женщина подала на развод. В отместку муж через своего приятеля убедил префекта Урбика заключить в тюрьму наставника жены Птоломея – того, кто обратил ее в христианство. Состоялся суд, и Птоломея приговорили к смерти. Но на суде за него публично вступился человек из окружения префекта по имени Луций, заявив, что нельзя казнить невинного человека. Узнав, что Луций – христианин, их с Птоломеем вместе осудили на казнь. За них-то и вступился Иустин, написав апологию к Сенату, где снова подробно, со всей убедительностью изложил христианское учение, убеждая, что нельзя убивать людей за их веру.

Во второй апологии он убедительно объяснил, почему считает христианство выше всех известных философских школ и направлений – из текста видно, что Иустин был хорошо знаком с Евангелием от Иоанна.

«Наше учение, – пишет он, – возвышеннее всякого человеческого учения, потому что явившийся ради нас Христос по всему был Слово… И всё, что когда-либо сказано и открыто хорошего философами и законодателями, всё это сделано ими соответственно мере нахождения ими и созерцания Слова, а так как они не знали всех свойств Слова, Которое есть Христос, то часто говорили противное самим себе…

Превосходство христианского учения перед всяким другим видно и из того, что даже лучшему языческому учителю, Сократу, никто не поверил так, чтобы умереть за его учение; напротив, Христу поверили не только философы и ученые, но и ремесленники и вовсе необразованные, презирая и славу, и страх, и смерть».

К сожалению, несмотря на усилия Иустина, отношение властей к христианам оставалось прежним. Но это ничуть не остудило пыл апологета. Он продолжал преподавать в своей философской христианской школе, вел активную писательскую деятельность, участвовал в диспутах с еретиками и противниками христианства.

В 161 году на престол вступил сын Антонина Благочестивого – Марк Аврелий.

Этот император тоже любил философствовать, но на свой лад: христианство было ему чуждо и даже ненавистно. Когда читаешь размышления Марка Аврелия о душе, смысле жизни, быстротекущем времени, кажется, он подошел к истине так близко. Но без Христа его мысли оставались холодными и умозрительными.

Хотя один случай в жизни философствующего императора чуть было не заставил его признать непобедимую силу христианства.

По свидетельству Тертуллиана (II век) и Евсевия, епископа Кесарийского (IV век), накануне сражения с германцами войска Марка Аврелия мучились от жажды: по молитвам воинов-христиан из так называемого Мелитинского легиона Бог послал сильный ливень, так что солдаты смогли восстановить силы и выиграли битву. После этого Марк Аврелий написал письмо, в котором признал, что чудо совершил христианский Бог. Письмо, к сожалению, не сохранилось.

Тертуллиан сообщал, что Марк Аврелий даже несколько ослабил преследования верующих. Впрочем, другие, не менее достоверные источники свидетельствуют об обратном.

Мелитон, епископ Сардийский, еще один апологет II века, называл «варварскими» указы Марка Аврелия в отношении христиан.

Новые законы позволяли арестовывать и отправлять на суд человека из любого сословия, если он назывался христианином. Христиан было приказано разыскивать повсюду, где бы они ни скрывались. Доносы не только дозволялись, но и поощрялись: доносчик мог рассчитывать на вознаграждение из доли конфискованного имущества христианина.

Как свидетельствует апологет Мелитон, «бесстыдные доносчики и охотники поживиться чужим имуществом, находя себе повод в таких распоряжениях, явно разбойничают, днем и ночью грабят людей, ни в чем не повинных».

В тюрьмах по отношению к христианам были разрешены пытки. Даже тех, кто отрекся от веры, держали в темницах – в наказание за то, что на своих собраниях они якобы «умерщвляли младенцев» и совершали другие тяжкие преступления.

Иустин чувствовал, что над ним тоже сгущаются тучи. Во второй апологии он написал: «…Я ожидаю, что буду пойман в сети… и повешен на дереве, по крайней мере Кресцентом».

Точно неизвестно, кто донес на Иустина Философа, – не исключено, что из мести это сделал Кресцент. Впрочем, обе апологии Иустина – это, по сути, открытые письменные заявления в том, что их автор является убежденным христианином.

В сборнике византийского автора X века Симеона Метафраста приводятся мученические акты святых первых веков, в том числе и Иустина Философа.

Его допрашивал римский префект Рустик, он убеждал Иустина отречься от христианской веры. За отказ принести жертву римским богам и «неповиновение приказу императора» Иустин был подвергнут бичеванию, после чего обезглавлен.

Вместе с Иустином смерть от меча приняли и шесть его учеников: Харитон, Харита, Эвелпист, Иеракс, Пеон и Либериан. В «Житиях святых» Димитрия, митрополита Ростовского, предложен другой вариант гибели Иустина Философа – от яда. На суде за ним не нашли никакой вины, и тогда завистник Кресцент, «боясь, чтобы Иустина не отпустили на свободу, тайно приготовил смертный яд, посредством которого обманным образом и лишил его жизни».

Такая интерпретация (исторически менее вероятная) интересным образом сближает христианского философа с Сократом, который когда-то изрек: «Я знаю, что ничего не знаю». Только Иустин Философ пошел еще дальше, поставив перед человечеством новый вопрос: а нужны ли знания, которые не ведут человека к Богу и любви? Можно ли вообще назвать такие знания мудростью?

Как бы то ни было, но все авторы жизнеописаний сходятся в том, что Иустин Философ был казнен в 165 году, в возрасте примерно 65 лет, в Риме, во время царствования императора Марка Аврелия, оставив после себя учеников и последователей. По сведениям церковных историков, один из них – Татиан – после смерти учителя преподавал в Риме в основанной Иустином философской христианской школе.

Мы не знаем, где похоронен Иустин Философ и шесть его учеников, возможно, где-нибудь в катакомбах Рима. Надпись, сохранившаяся в катакомбах святого Себастьяна (место погребения мученика), гласит: «Кто бы ты ни был, отыскивающий имена Петра и Павла, ты должен знать, что здесь почивали святые».

На многих средневековых гравюрах и на древнерусских иконах мученик Иустин изображен в плаще философа со свитком в руках – словно и к потомкам он обращается с защитительной речью.

Как тут не вспомнить слова христианского писателя Тертуллиана из его трактата «О плаще»:

«Радуйся, плащ, и торжествуй. Ты достиг лучшей философии с того момента, как покрываешь христианина».

История одной прогулки

Однажды утром в Эфесе по аллеям приморского парка прогуливался человек лет тридцати в плаще философа. Навстречу ему вышла веселая компания молодых людей.

– Здравствуй, философ! – приветствовал его один из них. После чего изменил свой маршрут и с важным видом, нога в ногу, стал вышагивать рядом с философом. То же самое, явно дурачась, сделали и его спутники.

– Что тебе угодно от меня? – спросил философ зачинщика шутки.

На что тот непринужденно ответил, что просто-напросто следует совету одного своего приятеля, последователя Сократа, который учил: как только увидишь человека в греческом плаще философа, постарайся вступить с ним в беседу. Вдруг это обоим пойдет на пользу? Вот и другие надеются услышать от нас что-нибудь поучительное.

– Кто же ты, превосходнейший из смертных? – смеясь, спросил философ.

Словоохотливого прохожего звали Трифоном. Он был евреем, переселившимся во время последней войны из Иудеи в Грецию, и теперь по большей части жил в Коринфе. Философ тоже оказался гостем города и назвал свое имя: Иустин. В Эфесе он задержался, со дня на день ожидая корабля в Рим. Узнав о том, что Трифон – еврей, Иустин поинтересовался: зачем же тому, кто с детства знаком со Священным Писанием, искать мудрости у греков?

– Почему нет? – живо ответил Трифон. – Не есть ли настоящая задача философии – исследовать природу божества?

Иустин спросил: вот только для чего, с какой целью? Многие философы ставят перед собой задачу доказать, что боги равнодушны к жизни людей. Не толкает ли подобная философия, вместо того чтобы облагораживать душу, на путь порочной жизни, безнаказанности и вседозволенности?

Завязался весьма интересный разговор – один из тех, что так любили вести образованные люди в античные времена, особенно на природе, прогуливаясь среди цветущей зелени.

– А что ты думаешь об этом, какое мнение твое о Боге и какая твоя философия? – спросил Трифон собеседника с приятной улыбкой.

Хорошо, что к этому моменту он и его приятели успели присесть на мраморную скамью. Этот обходительный ученый грек, облаченный в греческий плащ философа, назвался христианином!

Забыв о приличиях, молодые люди стали громко смеяться. В начале II века о христианах ходили самые нелепые слухи, вплоть до того, что они поедают присыпанных мукой младенцев и поклоняются голове осла, а также множество скабрезных анекдотов о «вечерях любви».

Даже Трифон не удержался от снисходительной улыбки и заметил:

– Вы, христиане, приняли ложный путь, вообразили себе Какого-то Христа и ради Него так безрассудно губите вашу жизнь.

Философ попытался было что-то объяснить, но товарищи Трифона не могли успокоиться и громко гоготали. Иустин встал, чтобы уйти, и тут Трифон с умоляющим видом схватил его за край плаща, заявив, что ни за что не отпустит, пока тот не выполнит обещания и не поделится своей философией.

Иустин согласился продолжить беседу наедине. Товарищи Трифона со смехом удалились, а двое любителей мудрости стали прогуливаться по аллеям и беседовать. Но когда они дошли до скамейки, где в тени деревьев можно было укрыться от зноя, там уже сидели приятели Трифона и громко рассуждали о недавней иудейской войне.

А поговорить было о чем! В 132 году в Иудее вспыхнул мятеж против власти римлян, на его подавление император Адриан направил большое войско. В 135 году Иерусалим вторично был разрушен и теперь даже переименован: отныне это была римская колония Элия Капитолина, названная в честь Юпитера Капиталийского. По тому месту, где некогда стоял Иерусалимский храм, прошелся плуг, а борозда была засыпана солью – по древним римским обычаям это означало, что здесь ничего нельзя строить без особого разрешения Сената.

Всем иудеям под страхом смертной казни запрещалось не только жить в Иерусалиме и его окрестностях, но даже приближаться к нему. Лишь раз в году, в годовщину разрушения города, евреям дозволялось издалека взглянуть на то место, где когда-то находился храм, – да и то за деньги, как будто в насмешку.

В результате таких событий многие евреи, и по всей видимости Трифон с приятелями, сделались вынужденными эмигрантами.

Дождавшись, когда разговор о войне будет исчерпан, Иустин вернулся к своей теме: неужели молодые люди на самом деле думают, будто христиане едят человеческую плоть, а после совместных трапез гасят свечи и предаются разврату? Или же они смеялись просто из-за того, что находят христианское учение ложным?

За всех ответил Трифон – судя по всему, самый воспитанный и образованный. Лично он не верил в подобную клевету, так как эти басни противоречат человеческой природе, но…

– Ваши правила в так называемом Евангелии я нахожу столь великими и удивительными, что никто не может исполнить их, – сказал он, прибавив со вздохом: – Я постарался прочитать их.

Трифона особенно задевало, что христиане, которые так много говорят о благочестии, ничем не отличаются от язычников: не соблюдают суббот и еврейских праздников, не признают обрезания. Но при этом чего-то просят и хотят получить от Бога, Который через Моисея велел неукоснительно исполнять все законы. Чем же христиане лучше всех других?

Товарищи были уверены, что этим вопросом Трифон поставил философа в тупик. Но неожиданно для слушателей Иустин обратился к знакомым им с детства текстам Священного Писания. Оказалось, что философ-грек не просто хорошо их изучил, но практически знал наизусть и каждую свою мысль мог проиллюстрировать строками закона Моисея, пророчествами пророков Исаии, Амоса, Малахии или Захарии, цитатами из псалмов Давида.

Это уже само по себе было необычно – никто бы не удивился, услышав от грека изречения Сократа или Эпикура, но ветхозаветных пророков!..

И самое главное, по мнению Иустина, весь хор древнейших пророчеств возвещал об одном – о явлении на землю Иисуса Христа! Что и произошло больше ста лет назад, хотя, кроме христиан, этого никто не заметил или же с упорством отрицает.

– Ты не в своем уме, – прошептал изумленный Трифон.

– Послушай, друг, я не сумасшедший и не вне себя… – возразил Иустин и принялся приводить новые доводы, подтверждающие, что закон Моисея имел целью подготовить людей к принятию Мессии. Но теперь, когда Спаситель явился на землю, эта задача выполнена, все обетования и пророчества исполнились, для людей пришло время признать истину Нового Завета.

Услышанное было настолько ново, интересно и необычно, что даже опытный в спорах Трифон вынужден был признать с невольным уважением:

– Мне кажется, что ты часто бывал в состязаниях со многими обо всех спорных предметах, и потому можешь отвечать на всё, что тебя ни спросят…

Да и товарищи Трифона уже не смеялись, а задавали вопросы: один расспрашивал об Аврааме, другой интересовался толкованием законов Моисея. Ведь Христос, о Котором говорил этот ученый грек, был таким удивительным, хотя и не вполне им понятным. По словам Иустина, Он любит людей, заботится о спасении каждого: «…всё видит и всё знает, и никто из нас не скрыт от Него», – разве не такого Бога ищет любое человеческое сердце?

Разговор затянулся допоздна, и под конец Иустин пояснил собеседникам, почему он не пожалел для них времени.

– Если бы я был так же пристрастен к спорам и суетен, как вы, то не продолжал бы доселе беседовать с вами, так как вы не стараетесь понимать того, что говорю, а напрягаете свои силы только, чтобы сделать какое-нибудь возражение. Но теперь, так как я боюсь суда Божия, – я не спешу решительным приговором ни о ком из вашего рода, думая, не есть ли он из числа тех, которые могут спастись…

Но удивительнее всего, что эта беседа продолжилась и на следующий день! Трифон снова явился в парк и привел с собой новых слушателей, пожелавших увидеть ученого мужа в плаще философа, который исповедовал христианство.

Как позже напишет Иустин, люди окружили его «как будто в театре», и он согласился повторить Трифону все, что было сказано вчера, хотя «кратко и сжато, ради тех, которые пришли с тобою сегодня».

– …Хотя бы ты еще пространнее повторял то же самое, будь уверен, что я и присутствующие очень рады слушать, – с благодарностью ответил ему Трифон.

Куда подевался вчерашний веселый насмешник, уверенный в собственном превосходстве и правоте?

Да и Иустин теперь обращался к слушателям как к единомышленникам: «друзья мои», «государи мои»… Его речи больше напоминают уже не ученый диспут, а взволнованную христианскую проповедь.

– …Вы лучше оставьте любовь к спорам и покайтесь прежде, нежели придет тот великий день суда, когда, по предсказанию Писания, как я доказал, будут рыдать все из колен ваших, пронзившие этого Христа, – призывал он собравшихся в парке евреев.

Слушатели долго не хотели расходиться, желая и дальше «вместе исследовать слова Писания».

Но Иустина уже ждал корабль, который должен был отвезти его в Рим. Трифон с товарищами провожали Иустина на пристани как учителя, желая доброго пути и надеясь на новую встречу2Эта беседа в Эфесе описана в знаменитом сочинении Иустина Философа «Разговор с Трифоном Иудеем».

Одни исследователи считают, что Иустин во всех подробностях, стараясь не пропустить ни слова, записал важный спор, имевший место в Эфесе, попутно дополнив его новыми аргументами в пользу христианского учения. Другие склоняются к мнению, что в своем произведении философ-христианин просто использовал любимую в эллинском мире литературную форму диалога, и иудей Трифон – вымышленное лицо. Как бы то ни было, благодаря «Разговору с Трифоном Иудеем» теперь мы имеем наглядное представление, как искусно Иустин Философ побеждал в спорах скептиков и идейных противников.

(О. Клюкина)

Wayfarer

Wayfarer

0 0 голоса
Рейтинг статті
Подписаться
Уведомить о
guest
0 Коментарі
Старые
Новые Популярные
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Wordpress Social Share Plugin powered by Ultimatelysocial
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x
Wordpress Social Share Plugin powered by Ultimatelysocial
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x